Город

Секс по пятницам — Девятнадцать (часть 2)

Опубликовано 12 декабря 2014 в 19:07
0 0 0 0 0

(читать Часть 1)

Небо зимой так же прекрасно, как в любое время года, потому как прекрасно всегда. Такое разное и такое одинаковое в своей неизменной красоте, пожалуй, соревноваться с ним в этой перманентной безупречности может лишь океан. Но я стою посреди русской зимы и микрорайона Сипайлово, выйдя из магазина с пакетом детской еды — чипсов, мороженного и конфет — и все, что есть у меня прекрасного, находится высоко над головой. Сын, который ждет моего возвращения на нашем 11-ом этаже, и зимнее небо. Млечный путь расплескался из-за неловкого движения создателя, залив собой все видимое с Земли пространство, и кажется, я осталась одна под белым куполом, чтобы держать ответ за все непутевое человечество. Приятный страх, как будто я вышла на сцену детского садика, чтобы впервые прочитать стишок.

Я часто вспоминаю моменты из прошлого, детство, юность. Первый поцелуй, последний день перед отъездом на учебу… Они появляются, как картинки, подобные фотографиям в старом альбоме с обтрепанными краями и исчирканными форзацами. Как запах свежескошенной травы из окна квартиры на 3-ем этаже, влажного леса, берега реки, геля для душа, кожи, маминой одежды в шкафу. Как звук ее голоса, школьного звонка и одновременного, будто угадывающего нужный момент с точностью до миллисекунд, гула детворы, мелодии старой песни, в которой уже не помню слов. Как вкус любимого замороженного сока, дешевого коктейля из баночки, турецкой лепешки в утреннем отеле. Как прикосновение холодного стула к голым ногам, мятого хлопка постели, знакомых рук, еще не знакомых губ… Я помню только это — ни мыслей, ни эмоций — лишь ощущения, бережно сохраненные телом. Кажется, я вообще не умела мыслить тогда, не могла осознать их, дать оценку, записать словами и запомнить как-то иначе, чем набором ярких, точных, мгновенных чувств. Волшебное беспамятство ума, о котором не жалеешь. Вот она, пришла осознанность, даже мудрость, понимание себя и других, способность анализировать целое, разбивая его на составляющие, а потом болезненно и безрезультатно пытаясь собрать вновь, но, сколько ни различай частей — и в прошлом, и сейчас — синтез их невозможен. Насладись запахом травы, потому что она просто есть, он просто есть, насладись белизной зимнего неба, погруженного в кисельный туман, за которым не видно ни единой звезды, хотя ты точно знаешь, что они есть, просто есть, как и все вокруг, как ты сам. Я существую в эту секунду и больше никогда.

Однако ищущее сознание не может долго наслаждаться тишиной, оно вовлекает в свой поиск и душу, и тело. Вставай! Выйди на улицу голой! Заледеней у всех на виду! Сделай хоть что-нибудь, пока ты еще можешь. Ищи их, полни спектр ощущений, не останавливайся. Поэтому я иду в бар, танцую, засыпаю у стойки и падаю в руки девятнадцатилетнего юноши, ведь он — мой единственный контакт с ушедшим детством. О, как жестоко это столкновение, как оно поучительно и как безобразно.

«— Ещё одно слово, последнее. Я верю, что у нас с ней всё могло сложиться иначе, несмотря на разницу в возрасте. Но было нечто, чего я не смог ей дать, нечто, — он нащупывает слово, — лирическое. Мне не хватило лиричности. Я слишком умело управляюсь с любовью. Даже сгорая, я не пою, вы понимаете, о чем я? И я прошу прощения за это».

Даня пригласил меня в Мак пожрать. Это меня развеселило, ну и правда — не ходить же с ним по ресторанам. Время было позднее, он приехал из центра ко мне на Школу МВД, и мы доедали гамбургеры в пустом бистро, ибо двери закрылись прямо за нами. И если бы я могла кривить против истины, то немедленно бы нафантазировала сейчас невероятные приключения развратной бабы и непорочного юноши в закоулках ночного Макдональдса, откуда ему не удается сбежать, и он вынужден выполнять все мои извращенные пожелания, начиная с облизывания острого горчичного соуса с сосков. Но я не кривлю, я могу лишь воображать, честно заявляя об этом. На деле же я не ощущала острого желания немедля завалить мальчонку в койку, мне хотелось чувствовать эту молодость по-настоящему. Вот сейчас мы идем по ночной улице и оба мучаемся неловкостью, как это и положено юнцам.

Я стараюсь не говорить много, как делаю это обычно. Расспрашиваю Даню, хочу приоткрыть его мир, по незнанию не опасаясь того, что может он мне показать. Ведь я совсем не помню мыслей юности, откуда мне знать, как я восприму их сейчас?

Нет, Даня слишком хорош собой, чтобы долго оставаться невинным мальчиком. Какая-нибудь хваткая мадам непременно должна была бы соблазнить его еще четырнадцатилетним, прижав к стенке на заброшенной стройке недалеко от дома. Он стоял бы, боясь вздохнуть, пока она делала ему минет или для начала демонстрировала свои гениталии, одной рукой приподнимая платье, а пальцами другой отводя в сторону полоску трусов. Я снова поддаюсь фантазиям. Он рассказывает другую историю, она по-своему интересна, но скорее целомудренна. Хотя это тоже возбуждает.8970

Еще в школе Даня влюбился в девочку, а девочка в Даню. Вначале они ходили за ручку и целовались в подъезде. Потом стали лезть «куда не надо» пальцами. Потом занялись сексом при свечах и чуть не спалили дом, пока родители на даче. Банально, стандартно, красиво или эстетично? Я пока не могу ответить. Что было дальше? А дальше они стали любить друг друга официально, как положено, и даже когда он уехал учиться — она его ждала каждые выходные, праздники и тд. Съемная хата с потрескавшейся краской, старой мебелью и новой стиралкой, простой быт и простая любовь. Но нет, это мыслишь ты, женщина тридцати лет. Вспоминай, вспоминай свою общагу, драные обои, матрасы на полу, плитку с подошвой в черносливе… Да, вспоминай и ожидай, что случится дальше.

«Примем боль за истину, все прочее подвергнем сомнению…»

В этот момент я снова чувствую нечто простое и ясное. Нет, не запах или звук — у боли нет своего органа, она заполняет все твое естество от кровяных клеток до корней волос. Это пугает меня, я останавливаю рассказ: «Вы ведь расстались? Ну и бог с ним. Давай повернем обратно, мне холодно».

Подойдя к дому, понимаю, что желаю переварить полученные впечатления в одиночестве. И, как бы продлевая заявленную игру в смущение, долго переминаюсь с ноги на ногу у входа, пытаясь уйти как можно более плавно, чтобы Даня вовсе не заметил этого, а решил, что меня и не было вовсе. То есть была, но растворилась в окружающем осеннем воздухе, распалась на молекулы и атомы, элементарные частицы, бешено аннигилирующие вокруг вспышками в свете фонарей.

Дома я пытаюсь вернуть то опасное чувство из разговора, чтобы его сознать. Первые отношения, первые ожидания и разочарования. Снова те розовые очки, та неспособность отличить любовь от желания любви. О, как мне хотелось верить в нее, любовь, любовь, любовь! Я улыбаюсь. И вот мне уже не больно вспоминать измены, обман, дрожащие руки, слезы в парке, ноги, свешенные с края моста над Малой Невкой, металлический блеск воды внизу… Теперь смешно. Это защитная реакция организма? Или следствие опыта и понимания? Вероятно, и то и другое. Теперь-то я знаю, что любовь выглядит иначе. То есть там, в юности она и должна была быть сентиментальной до формы соплей, глупой, побуждающей стать умнее. Той, от которой рождаются дети, как ответ на просьбу — оставь этого человека мне, навсегда, со мной. Оставил? Теперь я могу забыть первоисточник. Больше я не нуждаюсь в нем. Больше я ничего не чувствую. Хватит лирики.

— А умирать обязательно?
— Жизнь без смерти — как секс без оргазма.

Даня доехал до дома и начал строчить мне сообщения в контике. Лирика таким образом, наконец, отбросила себя сама в самый дальний угол квартиры, и наш разговор удачно повернул в нужное русло. Вообще, это либо ценный талант, либо дурная способность, но факт — я почти из любого предложения могу вытянуть сексуальный подтекст. Если это необходимо. Поэтому труда запудрить мозг Данилу не составило. Помню, как он чудесно сокрушался: «Удивительно! И когда наш простой диалог успел перейти на секс? Я даже не понял…» Еще бы ты понял, детка. Это тебе совершенно ни к чему, тем более про «доту» и «турник» мне сказать оказалось совершенно нечего, кроме как «ага, молодец». А повторять это часто было бы уж совсем скучно. Потому я развлекала себя, представляя, как он подтягивается, футболка приподнимется и оголяет напряженный живот, а может, и штаны сползают с талии все ниже и ниже… Вот видите! Это несложно. Элементарная частица людского мира — это секс, все состоит из него, даже экстаз веры, часто противопоставляемой низменности наших плотских страстей. С секса мы начинаемся, а заканчиваем жизнь в вечном оргазме нирваны, ожидающей нас за гранью бытия. По крайней мере, в это верить приятно.

Данил, благодаря имеющемуся, несмотря на возраст, опыту, вполне себе состоятельно мог общаться на сексуальные темы. Конечно, он ощущал меня, как более опытного и зрелого партнера, и, похоже, это устраивало и заводило обоих. После нескольких дней «клубничных» переписок в сети с финишированием смсками под одеялом, мы пришли к довольно романтичному сценарию нашей встречи в пятницу, спустя неделю после знакомства, на том же месте, но немного ранее по времени. Ведь к 5-ти утра мы планировали быть уже в финале секс-марафона, парящие в безвоздушном пространстве на пути к россыпи оргазмических звезд в глазах. Прелюдия должна была занять немалое место и время, начавшись с порога и продолжаясь с попутным скидыванием одежд. Он так восхитительно просто описывал все, что собирается со мной делать… То есть слова на экране выдавали как его речевую безыскусность, так и горячее юное желание, и все же определенный имевшийся опыт. А когда мне не хватало интеллектуальной игры и тонкости выражения мысли, когда извращенный и приученный к словесным изыскам мозг охладевал от его молодецкой неотесанности, я снова представляла себе, как он подтягивается на турнике, как играют мышцы и энергетическая волна, расходящаяся от их напряжения, сшибает все живое вокруг. И меня сшибало тоже.

В означенную пятницу я по традиции посетила очередную лекцию, дабы наполнить пищей ум, прежде чем подчинить его на несколько часов воле тела. Баланс для поэтов и космонавтов — самое главное, ибо состояние невесомости, равно как и хождение по острой грани искусства кровоточащими нежными пятками души, требует этого мастерства — чуть качнешься в сторону, и на возвращение исходных позиций придется затратить много времени и сил.

До места назначения была минута-две ходьбы, но я не могла идти — только парить, как тогда, но уже без лишних предметов вроде стула, зажатых между ног — сегодня я собиралась зажать там что-нибудь поприятнее. В общем, спикировала я с высоты своего воображения прямо перед носом Дани у входа в злополучный бар. Секундный контакт взглядов — и вся история восстановлена в памяти кадр за кадром с невозможной скоростью восприятия. Но я уже чувствую, как космос сжимается в маленькую черную дырочку моей промежности, готовую поглотить сегодня все детство, юность и, если потребуется, будущее мальчика с полупрозрачной, как облако, кожей и небесными глазами. Я не хочу откусывать его голову, но соглашусь на это без раздумий, если придется…

Мы долго ждали транспорт, потому что на такой высоте он ходит нечасто. Знаете, все эти шаттлы, ракеты, международные станции… график у них неплотный. Но мы дождались. Однако ничто так не обламывает вселенские планы, как отсутствие в открытом космосе туалета. К моменту открывания входной двери стало ясно, что прелюдию таки придется отложить. Мы все хотим писать, а Даня еще и желает ополоснуться, так как пришел с турника, потный, горячий мужчина, боже, зачем? Впрочем, ладно, гигиена — залог здоровья, и ты уже спросил у меня полотенце, ты выйдешь в нем, не так ли? Пока Даня мылся, я снова погружалась в фантазии. Вот он выходит, прикрывшись наскоро, придерживая ткань одной рукой, но довольно низко. Мне кажется, или я уже вижу твое возбуждение, малыш? Впрочем, не стоит гадать, стоит проверить. От одного моего взгляда, переполненного желанием, происходит масштабное чудо, взрыв, окна распахиваются и звездное небо заполняет маленькую панельную двушку, полотенце падает в космическую пустоту, Даня не дышит, и я не дышу. Главное, успеть ухватиться за его орган, пока он не взмыл ракетой вверх, потому что кажется, это вот-вот случится.

«Когда все идет прахом – философствуй».

Перестаньте фантазировать, детки! Слушайте маму и никому больше не верьте, да. Реальность сурова и скучна. Выходит ваш девятнадцатилетний красавец, и ничего, кроме как любоваться его торсом, вам делать не хочется. Лучше бы не хотелось! В общем, дальше мне описывать нечего. Как старший товарищ я решила начать первой, подавая пример, но на том прелюдия закончилась и быстро перешла в трах-бах, который тоже через какое-то время закончился так же уныло, как и начался. Звезды стекли по обоям сопливыми дорожками, космическая чернота размазалась тушью под глазами, все умерли, Вселенная аннигилировала в ничто. Всевышний явился поржать над этим вместе с приближенными ангелами, помахал пальцем и сообщил, что унылый трах — это большой грех, и в рай нас не возьмут.

Теперь снова начинается интересненькое, вы же ждете про извращения да? Так вот, попрощавшись с фантазией о рае, погрузимся в реальность ада. Теперь-то я уж точно не сомневаюсь, как он выглядит. Ад — это когда ты тридцатилетняя тетка, оказавшаяся в тесной кухне с чудом на десять лет моложе после того, как у вас случился секс. Не буду говорить, что стоило дать ему рассказать все свои истории раньше, так как стараюсь ни о чем не жалеть, попробовать-то стоило! Если вы начнете вдруг в этом сомневаться, сразу вспоминайте турник…879797

Итак, Даня, заметив мое кислое выражение, решил немного реабилитироваться не делом, так словом. Что называется «поговорить после секса», так ведь положено, это должно приносить женщине радость. И меня аж расперло от этой радости до глубины сознания и адской (а какой же еще) головной боли. Вуаля — к 5 утра мы таки были в финале секс-марафона, жестокого прелюбодеяния с моим мозгом, который поимели во все извилины самым извращенным образом — Даня поделился со мной сокровенной историей про свою девушку во всех подробностях.

«Дети ни на миг не сомневаются, что старые мощные деревья, в тени которых они привыкли играть, будут стоять вечно…»

Вначале он долго нудел о том, как собирался покончить с собой после их расставания. Все время хотелось задать вопрос, ну а чего же нет? Голова, вместившая весь мертвый космос, взрывалась от каждого слова. Труп вселенной уже начал разлагаться и вонять под их действием, но я продолжала смиренно слушать, подперев несчастную черепушку рукой. Потом он рассказывал, почему он хотел покончить с собой — жизнь оказалась не такой, как он представлял. Вечной любви нет, все люди — жалкие существа, влачащиеся за своими инстинктами. Локоть у меня иногда начинал скользить по столу, голова больно качалась и говорила «ох», а Даня, расценив сие на свой счет, тоже качал головой и жаловался дальше. Потом он стал спрашивать меня, как же все-таки жить дальше? Я пыталась рассказать ему, что через год другой он уже и не вспомнит про эти страдания, но Даня не верил, он настойчиво требовал доказательств и, главное, причин для жизни в мире, где ничего не стоит ничего. Это было настолько истинно и глупо одновременно, что я даже растерялась, не находя нужных слов для ответа. И попыталась вернуть его к прежнему ровному нудению вопросом, действительно начавшим меня интересовать: «Так ты винишь в разрыве себя?» — спросила я, — «И что же ты натворил?»

Данил вжался в табуретку под действием гравитационного поля своего собственного стыда и кое-как минут через пять мучений родил ужасающую правду своего девятнадцатилетнего сознания:

— Я поцеловал другую…

Это очень страшно, дорогие мои. Я хохотала. И от этого было еще страшнее. Девятнадцатилетний мальчик поставил передо мной жуткую и неразрешимую задачу — соединить этот взрослый вполне безобидный (на самом-то деле) смех и собственные слезы того же юного возраста, в котором находится сейчас он. Соединить в самой себе любимые книги от жесткости «Бесчестья» Кутзее, широты и свободы «Ста лет одиночества» Маркеса, двойственности «Лолиты» Набокова до точности, трогательности и глубины «Маленького принца» Экзюпери. Вот мир твой рушится одним поцелуем, мальчик. Ты предал розу, я понимаю тебя. Я тоже хочу перерезать вены тупой бритвой, ходить на пары в зеленке и бинтах, плакать в перерыве в туалете на плече у подруги и смотреть на жесткую рябь под мостом. Я хотела. Я помню эту боль, я храню ее, чтобы помнить. Как объяснить тебе, что, при всем этом, есть нечто большее и прекрасное, чем детская непосильность понять прелесть черноты. Может, не более прекрасное, но и не менее. Другое. Когда любишь без желания обладать, когда перестаешь судить по ошибкам, а ищешь уникальность внутри, хочешь узнать душу, а не бесславные промахи ее сосуда, лишний раз доказывающие, что ты живой. Да что там, это ли вправду ценно, подумай? Стоит ли оно жизни, любви, истины? Это другая любовь, говорю я, она вообще никогда не бывает одинакова. Ну почему бы тебе не порадоваться тому, что она не вечна? Вот я и соединяю, кажется. Смени эфемерность цветка, жизни на эфемерность любви. Цени ее момент, краткую истинность, вспышку, Бунинский солнечный удар… Но Даня не знает, о чем я, а я не достаточно сильна в подобной педагогике, чтобы обойтись без примеров из собственных учителей – книг и жизни, так точно переданной ими. И, кажется, именно литературе я должна сказать спасибо за то, что не разлетелась на осколки, ударившись о металл воды, не истекла кровью и жалостью к себе от горя порушенных детских мечтаний.

— Чем я еще могу помочь? — спрашиваю я, понимая, что не помогла ничем.
— Вот потому после нее все так уныло. Встречаюсь я с девушками, а потом пересплю, и хочется убежать… Плохой человек, теперь не только себе жизнь сломал и любимой, но и другим порчу, бросаю… — кается Даня, и я, наконец, искренне улыбаюсь. Секс с мозгом закончен наилучшим образом!
— Не переживай, на этот раз ты не будешь плохим или виноватым. Я сама тебя бросаю. Иди, иди, да беги же!

Я боюсь, что права, но кажется, возраст — твое единственное и недолгое спасение, ибо жаль, но метущейся души, «доты» и «турника» мало, для того чтобы сделаться личностью.

*Иллюстрации автора

0 0 0 0 0

Вконтакте
facebook