День Победы в 1945 — как это было? Интервью с ветераном войны

Опубликовано 09 мая 2014 в 15:31
0 0 0 0 0

Сегодня 9 мая — День Победы. Дата у всех на слуху, но тех, кто действительно помнит те времена, осталось не так много. Наша страна пережила тяжелое время войны, когда уходили сражаться за свою родину, за своих родных, близких и любимых людей… Цена Победы велика. Вернулись далеко не все, а из тех, кто все-таки вернулся, у многих до конца жизни остались покалеченные тела и души. Но свой вклад в Победу внес каждый, даже если не участвовал в битвах на передовой. В то время были мобилизованы все силы, направленные на укрепление позиций нашей армии, на возможность вернуться на фронт тем, кто временно выбыл из строя. С одним из таких людей нам удалось побеседовать сегодня. Анашкина Евгения Дмитриевна — военный фельдшер. Сейчас ей 93 года. За время войны через ее заботливые и умелые руки прошло множество солдат, как русских, так и немецких пленных. Она помнит тот первый день, когда объявили войну. Она видела своими глазами все её реалии. Помнит, как уходили и не возвращались ее друзья и знакомые. Помнит Евгения Дмитриевна и день Великой Победы. Но и до войны у нас в стране жилось не сладко… Обо всем этом, и о своей долгой и интересной жизни, она согласилась рассказать нам.

Анашкина

— Евгения Дмитриевна, расскажите, пожалуйста, о себе. Откуда Вы родом? Кем были Ваши родители? Как проходило Ваше детство?

— Мои бабушка и дедушка были крепостными, фамилия у них была Охотины. Бабушка была сестрой своего помещика Березовского, крепостной она стала потому, что замуж за крепостного вышла. Позднее, мой отец взял фамилию этого помещика. Я родилась в 1921 году, 6 января, в семье крестьян. В деревне Дмитриева Поляна, Шаранского района. Эта деревня названа в честь моего отца. Дмитрий Березовский был известным садоводом-огородником. В селе были и богаче нас люди, но они как-то за воротами сидели, негостеприимными были. Наш отец дружил с богатыми мусульманами — татарами и башкирами. Помню, они в гости к нам приходили в красивой одежде, модной по тем временам, и в стиле таком… То ли татарском, то ли башкирском, я уж сейчас не знаю…

В 1930 году были «раскулачены» и сосланы в Сибирь, в Кемеровскую область (тогда Новосибирская область), Крапивинский район, поселок Осиновка. Это было на берегу реки Тайдон, приток Оби. Нашу семью нельзя было назвать зажиточной.  Ходили в лаптях, помню еще. Но в 30-х годах раскулачивали всех подряд, лишь бы кого… Хотя в сравнении с другими мы жили, конечно, неплохо.

— Расскажите подробнее об этом времени. Как жили? Сколько было таких семей?

— Много нас было. Сначала, прежде чем отправить всех в Сибирь,  в феврале, нас в Нуримановский район сослали. Всех, кроме отца. Его загодя забрали куда-то, мы и не знали. Без суда и следствия. В Нуримановский район около 10 подвод на лошадях поехало. Я только-только в первый класс пошла, но доучиться не дали. Помню, что когда приехали туда, там нас никто не ждал. Не сообщили, что кто-то приехать должен. Многие хотели уйти в Нуримановский лес и там основаться, поселок сделать, возвращаться не хотели. Но маленьких детей ни у кого, кроме нашей семьи, не было — кроме меня была еще младшая сестренка Клавдия, младше меня на полтора года, и, хотя братья были старше — Леониду лет 15-16 было, а Петр уже взрослый, мама решила вернуться. Поскольку мама отказалась жить в лесу, вернуться решили все, чтоб не разделяться. Только мы из Нуримановского района уехали, туда прислали гонца, мол, неправильно, нас надо возвратить. Но мы уже далеко были и смогли вернуться. Вернулись — а наш дом уже другие люди заняли… А нам досталось их жилище…

Семья

— И как жилось на новом месте?

— Нас поселили в какую-то избушку маленькую, где те люди жили, что к нам переехали. Какая-то ржавая печь там была, пол прожженный. Ни кола, не двора — даже сеней не было. Открываешь дверь — и сразу на улице оказываешься. Ни дров, ничего не было. Но кто-то, вроде, притаскивал дрова, я точно не помню. Там мы прожили несколько дней, дня три, наверное. Потом мама не выдержала, собрала нас, багаж (а там багаж-то был небольшой совсем), погрузила на санки и вернулась в свой дом. Братья уж большие были, они ей помогали. В нашем родном доме было лучше и богаче — две комнаты большие — горница и спальня. Это считалось уже богатством. До масленицы мы жили там вместе с теми людьми, что из избушки пришли. Они как-бы были хозяевами в нашем доме. Ключи от амбара с зерном и мукой были у хозяев. Мама обычно просила ключи у хозяев и потом отдавала обратно. А во время Масленицы, она ключи им уже не отдала, взяла муки гречневой, напекла блинов, накрошила на терке молока —  нам принесли молока мороженого.  И пригласила их к обеду, а к вечеру они собрались и ушли к себе в избушку, освободили наш дом. Но жить там нам долго не пришлось. В начале июня забрали старшего брата Петра, которому уже 18 лет было. Куда его забрали — неизвестно, в тюрьму, насколько я поняла. А в конце месяца нас выгнали из дома. Приютили соседи, хотя это и рискованно было. Но и там мы долго не прожили, нас сослали из деревни…

— Как проходила ссылка?

 — Привезли всех сосланных на станцию «Туймазы». Поскольку после многочисленных обысков и конфискаций — вещей у нас практически не было, то и багаж на всю семью составлял лишь маленький деревянный сундучок сантиметров 60 длиной и 50 шириной, и какой-то сверточек. И это на всех нас! Мы поехали практически ни с чем — раздетые и разутые. На станции «Туймазы» нас высадили около большого двухэтажного здания. Всем там места не хватило, и мы больше суток сидели на улице. На второй день, всех старших вызвали, куда-то увели. Мама с младшим братом Леонидом ушли, а меня с сестрой оставили. Куда они ушли и когда вернутся — я не знала. Площадь уже опустела, а их все не было. Помню, промелькнула мысль, что меня и сестру мама оставила, а Леонида, как старшего, забрала. Я подумала, что она уже так устала с нами, что решила не забирать. Я не могла показать, что я плачу, потому что на меня  младшую сестренку оставили, не хотела ее пугать. Но в душе я плакала ужасно.

И вдруг смотрю, идет Леонид, а за ним и мама. Собрали мы свою поклажу, и нас повели на станцию. Там был какой-то склад дощатый. Оттуда вызвали мужчин, которых в тюрьму забрали, они выходили к семье. Там мы соединились со старшим братом Петром. Потом сосланных грузили в товарные вагоны с двухъярусными нарами. Везли всех до города Ленинск-Кузнецкий. А потом в обозах на лошадках в сибирскую глушь на берег Тайдона. В это время мне было, кажется, 8 лет. На следующий день всех, кто мог работать, отправили строить поселок, уже к осени мы въехали в новое поселение, которое назвали Осиновка. Где-то в середине лета — в начале августа выпустили отца, их держали просто так, без суда и следствия, ждали, пока нас сошлют. Сам отец был не судимый и не сосланный. Он сам нас нашел и приехал. Может быть, мы именно поэтому и выжили. В то время выдавали по 400 грамм хлеба на работающих, на иждивенцев вообще ничего не давали. Люди умирали целыми семьями. Это было в 1930-1931 годах. Точно сказать не могу. Тогда и информации никакой не было, да и лет прошло много… Мы вообще все сами строили, с нуля. Поскольку надо было выживать, то люди въезжали в еще сырые дома, недавно построенные, не из ссохшегося дерева. Нам повезло больше, отец похлопотал, чтоб нам перевезли старую избушку охотничью, маленькую, зато сухую. В этой избушке мы жили вшестером и еще 3 родственника. То есть девять нас там было.

— Как дети сосланных крестьян учились в те времена?

— Плохо. Все неграмотные были. Наш отец еще мало-мальски нас учил, какие-то кубики делал с буквами, азбуке учил, по возможности развивал, а у других и такой возможности не было. Писали на грифельных досках. В школу в Дмитриевой Поляне я хоть и пошла, но поскольку нас сослали, даже первый класс закончить не успела. А в Сибири нас просто высадили в глуши, там, конечно, никакой школы не было, мы ее потом сами построили. Школа заработала уже в первую зиму. Это был небольшой домишко. Учила нас девчонка, окончившая 7 классов. Она была нашей первой учительницей. Но в середине зимы нам прислали учителя настоящего, мужчину, мы горько рыдали, не хотели расставаться с девочкой. Но это был хороший учитель. Девочка учила нас азам чтения и письма, каким-то элементарным вещам, а учитель уже давал более серьезные навыки. Замечательный человек был. Мама ему готовила обеды. Суп с пшеном, или картошка, заправленная растительным маслом — в то время больше ничего никто из нас себе позволить не мог. Но он терпел и жил с нами в поселке, не уезжал. Однако, я не имела возможности ходить зимой в школу — не в чем было. Сибирь, зимы очень холодные, а никакой теплой одежды и мало-мальски приличной обуви не было. Да что говорить, вообще не было обуви никакой, ходили босиком даже зимой. Недалеко, конечно, в туалет только выбегали с крылечка, и то ноги мерзли.

К весне я уже ходила в школу. Из веревок и бересты сплела себе тапочки. Так что в первый класс я ходила до февраля, пока не сослали. Второй и третий я зимой не училась…

…Из ссыльных организовали артель и вывезли нас на окраину тайги. Организовали поселок Бораушка. Перевезли нас всех в этот поселок, к счастью, там все уже было готово — добротные домики с сенями, крылечком, сухие и теплые, на четыре семьи. То есть у каждой семьи отдельная квартира, отдельный вход. Школы тут еще не было, но в сельсовете Салтымаково она была. Дети, чтобы учиться, жили в общежитии в этом сельсовете. Общежитием был небольшой дом, где сделали простую перегородку. Но одной стороне жили девочки, на другой — мальчишки. Посередине стояла большая плита, перегороженная железкой. На одной ее стороне мы готовили, на другой — ребята. В Салтымаково я училась до 7 класса. Родители в это время были в Бараушке

— Как жилось на новом месте?

 — Отец был огородником, выращивал картошку, огурцы и помидорки для начальства и комендатуры. Нам тоже перепадало. Поскольку он был не сосланный, то мог ходить где угодно, свободно перемещаться. Он подрабатывал на пасеке, ему и мед давали, и лопатку, грабли, вилы. Мы и себе вскоре огород вскопали.  Потом и овцу купили, корову на две семьи, с соседями. Уже можно было как-то жить. Старшего брата восстановили в правах и забрали в Ленинск-Кузнецкий работать в комендатуре. Жизнь постепенно налаживалась.

— Что было после окончания школы?

— Я поехала в Ленинск-Кузнецкий поступать в медицинское училище. Девочки в основном поехали в Омск, в педагогический техникум поступать, но поскольку у меня уже в Ленинск-Кузнецком братья были, я поехала к ним, у них комнатка была. Кроме горного училища и медицинского, в городе ничего не было. Я выбрала медицинское. Жила со своими братьями в маленькой комнатушке, родители к тому времени уже имели возможность нас подкармливать. Каждую ночь приезжал «Воронок» — грузовая крытая машина, забирали «неблагонадежных» по поводу и без повода. Но нас эта участь миновала.

— Вы закончили училище? Что было дальше?

— В 1937 году меня направили в Новосибирскую область, районную поликлинику, работать фельдшером и заведующей глазного кабинета. Пока я училась, все годы получала повышенную стипендию — как отличница и староста. Получала, помню, 55 рублей. А как на работу вышла, стала получать 45 рублей. Чтоб по ценам сориентировать, к примеру, литр молока стоил 20 копеек. За квартиру Райздрав платил. Но вообще купить почти ничего нельзя было, дефицит всего  был…

— Вы помните день начала войны? Как это было?

— Я начала работать в августе 1940 года. В марте, я поехала в Новосибирск, на конференцию по глазным болезням. А в июне, 21 числа, был выходной день. Мы жили в общежитии мединститута и пошли на стадион, на футбол. Весь стадион был заполнен людьми, был не только матч, но и народные гулянья, пели песни, играли гармошки, все отдыхали и радовались. Никто не пил, кстати. Все было очень культурно в то время, даже киосков не было.

…Вдруг пошел ливень. Футболисты продолжали играть, а мы побежали в общежитие, зонтик никто не взял. Приходим — а там уже вовсю народ бегает, что-то кричат, парни сдают постельное белье. Ничего не понятно, что происходит? Нам отвечают — война…

На стадионе радио специально отключили, чтобы давки не было. Всех парней, да и многих девчонок — вызвали в военкомат. Все вокруг суетились, плакали, было страшно. Мы в итоге курсы до конца так и не закончили, и вернулись к себе в район. Там я работала в тылу фельдшером. У нас на весь район был только один врач — Никита Осипович Ратушный. Он был и врачом, и заведующим всей медициной в районе. Кроме меня был еще один фельдшер, пожилой, и акушерка. Присылали нам заведующего поликлиникой, но он заболел туберкулезом и уехал. Заведующей назначили меня.

— Довелось ли Вам во время войны побывать на передовой?

— Были еще приключения, не надо о них рассказывать. Скажу только, что довелось мне поехать вместе с военным госпиталем в Украину. Так вышло, что с мамой я больше не увиделась… Думала, что по пути в Украину, мы встретимся, но мы поехали не по той дороге… А мама ждала меня на другой станции, телефонов же тогда не было, осень холодная выдалась.

Мама заболела воспалением легких и умерла. Это было первое письмо, которое я получила по приезду…

Привезли нас в город Коростень, Житомирской области, высадили на площади, мы там дня три были, прежде чем развернуть госпиталь. Это была грузовая товарная станция, через нее ходили эшелоны с солдатами, обратно шли эшелоны с ранеными, военная техника на ремонт. Эту станцию так бомбили, что живого места не было! На этой станции мы и выгрузились, нас разбили на отделения по 5 человек, и мы восстанавливали разбитые здания под госпиталь в военном городке. Военных всех отправили на фронт. Мы разворачивали там госпиталь. Восстанавливали стены, стекляшки в окна вставляли, чтоб хоть как-то было…

— Много через этот госпиталь прошло пациентов?

— Недели две мы восстанавливали помещение, а потом, в еще сыром госпитале, принимали пациентов. Первыми мы приняли милиционеров, раненых бендеровцами (украинская повстанческая армия, совместно с нацистами воевали против СССР. Прим. ред). Госпиталь все еще был больше похож на сарай. Но потом мы потихоньку его восстановили. Раненые уже через неделю пошли. Это было очень тяжело, многие умирали.

Представьте, они стонут, кричат от боли… Кто-то «подвернул» мозги и вскакивает с носилок, что-то кричит, многие, кто при оружии -стреляют… Это ужасно.

Пациентов было очень много, госпиталь наполнился быстро. Не хотела бы вспоминать, много тяжелых моментов было…

— Расскажите, как была воспринята весть о победе?

— О, этот день я помню очень хорошо! Было солнечно и тепло. Жили мы с другими девушками — фельдшерами. Мы еще спали, когда услышали грохот в коридоре. Не сразу поняли, что происходит — шум, гам, крик, свист! А двери у нас тогда закрывались на веревочку, привязанную к гвоздику. Дёрг!

…Дверь распахивается и в комнату к нам вваливаются парни из палаты танкистов, сдергивают одеяла, хватают на руки, щекочут, обнимают, смеются, хлопают по чему придется, качают, подбрасывают, целуют и кричат: «Победа, победа!»…

Мы только успеваем отдергиваться, кричим: «Хватит, хватит, поставьте нас на место!» Потом уже, во дворе, сделали импровизированную сцену, вышло начальство, всех раненых вывели, а тех, кто не мог передвигаться, вынесли во двор на носилках. Сообщили радостную новость, люди друг друга поздравляли, кричали, пели песни, обнимались и плакали. Особенно было тяжело тем, кто только вчера попал в госпиталь и стал инвалидом. Чуть-чуть не дотянули! Но слезы печали смешивались со слезами радости! Вот так это было! Незабываемо, грустно и весело…

— Спасибо большое за то, что поделились с нами этими воспоминаниями!

Евгения Дмитриевна рассказала нам очень много интересного, помимо того, что отражено в интервью, но наверное, главную мысль мы донесли. Хотелось показать, как жили люди в те далекие времена, через что прошли наши бабушки и дедушки, каковы они — реалии войны, пусть и не с самого поля военных действий и, конечно, как наши предки восприняли весть о Великой Победе! Ведь это —  целиком и полностью их заслуга. Давайте не будем забывать об этом!

0 0 0 0 0

Вконтакте
facebook